За стенами палатки сильно засвистел ветер, громко вздохнул на нарах Васька.
— Ты был тогда крепче и моложе, Мальчик, — тихо сказал Сероштан, и в усталых глазах человека засветилась нежность. — Я не дам тебя в обиду, пес.
Дни брели медленно и бесцельно. Вход в палатку плотно завалило снегом, сама она гнулась и хрипло вздыхала, как лошадь, измученная непосильной кладью.
Подходили к концу последние граммы муки, осталась только юкола — кожа, натянутая на кости.
Длинная полярная ночь, исхлестанная бурей, казалось, никогда не кончится. Варавве мерещилось: они здесь совсем беспомощны, беспомощней тех людей, которые десять тысяч лет назад жили у Большой Мотки и оставили тут свои стоянки.
Каждое утро — время обычных суток здесь узнавали не по свету, а по часам — Сероштан поднимался с нар, заправлял постель, зажигал буржуйку. Мылся, утирался тряпицей и принимался за варку.
Кочемасов сначала вставал вместе с Андреем, помогал ему по хозяйству, но потом все чаще и чаще оставался на нарах.
Варавва не спускался с лежанки. Он тревожно похрапывал на своей жесткой постели, открывая глаза всякий раз, когда Сероштан или Кочемасов начинали говорить. Он боялся, что его обделят, обманут.
Как-то ночью Варавва отчетливо услышал скрип дерева и скорее ощутил, чем увидел: место Сероштана пусто.
Не шевелясь, Васька следил за неясной черной фигурой Андрея и догадался, что Сероштан встал к голубям.
«Пшеницу лопает!» — молнией сверкнуло в голове Вараввы, и он, затаив дыхание, стал вглядываться в темноту.
Андрей подошел к печке, раздул жар, прижег лучину и, светя себе, вернулся к ящику с голубями.
«Сейчас он будет объедаться пшеницей», — лихорадочно думал Варавва, и с его губ был готов сорваться вопль обманутого в беде человека.
Сероштан действительно насыпал в ладонь зерно. Но он тут же опустил корм в ящик, и Васька сообразил, что Сероштан, наверно, кормит птиц с руки.
Лучина сгорела, и Варавва слышал, как Сероштан шепотом разговаривает с голубями. Потом он что-то сказал Мальчику, — значит, и пес был тоже рядом с хозяином.
Сероштан ласково величал птиц по имени, сетовал на судьбу, которая мучает их голодом, и обещал, что скоро все поправится.
«Ну, для чего ему птицы? — раздраженно думал Варавва. — Ни шерсти от них, ни молока».
Сероштан почти всю жизнь возился с голубями. Он был одним из трех взрослых людей, которые в большом заполярном городе держали птиц. И если в городах центральной России, где чуть не в каждом дворе стоит клетушка с птицами, голубятников нередко высмеивают, то в Мурманске иные смотрели на Сероштана как на совсем пустого и потерянного человека.
В жизни еще немало странного, корешки которого змеятся в темноте дальнего и ближнего прошлого. Боров, зарывшийся в грязную лужу возле избы, едва ли режет глаза соседям. Еще бы! Свинья — это сало, мясо, шкура. А милые и грациозные голуби в клетушке над сельским сараем то и дело служат объектом соседских шуток и укусов. Какое от них мясо, какое перо?
Странно! Как будто напоенность души красотой не нужна человеку! Нет, нужна! И чем дальше наш марш, чем лучше мы живем, тем нужнее нам та красота. Всякая красота, питающая душу. Так думал Сероштан.
Без малого двадцать лет выводил он свою породу белых, как снег, почтарей. Стариков, мраморных носатых птиц, завез из Петрозаводска, и два десятилетия спаривал голубей так, чтобы получить у потомства чистое белое перо.
Много лет он плавал штурманом на траулерах, пока давнее ранение не заставило его списаться на берег. Уходя в летние рейсы, он брал с собой почтарей и выпускал их то из Полярного, то с Кильдина, то в открытом море.
Потом стал брать с собой птиц и в зимние, ночные рейсы. Он долго тренировал голубей, приучая их лететь и находить дом в темноте. Для этого придумал свой способ. Во дворе, возле голубятни, разжигал небольшой костерок, и голуби в конце концов отлично находили дом.
Если бы кто-нибудь спросил, за что Сероштан любит птиц, почему он так привязался к ним, он едва сумел бы ответить. Просто любил их без отчета, как иные любят бродить в саду, часами горбиться над удочкой, лазать по болоту с ружьем.
Когда по службе случались неприятности или в дому были семейные ссоры, Сероштан уходил к голубятне. Он отдыхал возле птиц, иногда ловя себя на какой-то странной мысли, что хорошо вот так пожить — тихо, нежно и несложно. Потом улыбался этим мыслям, как улыбаются, вспомнив невинную шалость детства.
Голуби, и верно, помогали ему интересней жить. Он тогда, отвечая Варавве, не соврал ему. А почему интересней? Да потому, что красота всегда трогает душу, делает ее чище, спокойней, восторженней. Ты можешь быть самым маленьким человеком в жизни, и все-таки ты очень богат и счастлив, владея этой и яркой и скромной красотой.
Сероштан был убежден, что когда-нибудь, когда придет счастливая жизнь для всего мира, когда, наконец, наступит царство труда на всех материках, — в каждом дворе обязательно будут голуби, цветы, деревья. Пусть к этому времени до Луны будет легче добраться, чем до побережья, пусть будут изобретены многие радости и удовольствия, все равно живая красота птиц не померкнет для человека и по-прежнему будет радовать и возвеличивать его.
Готовясь к поездке на побережье, Андрей взял с собой четырех самых лучших, самых надежных птиц. Это были восьмилетние старики. Они шли к дому в любое время года и почти во всякую погоду.
По прямой от побережья Ледовитого океана до Мурманска не очень далеко, и Сероштан был убежден: дойдут. Иначе он не рискнул бы птицами.
Уезжая, предупредил сыновей: выпустит птиц за день до возвращения, и когда они прилетят, пусть мать готовит пир горой.
Но выпустить голубей Сероштан не смог: на побережье поднялась буря.
И вот теперь он сидел у ящика и уговаривал птиц повременить, убеждал, что все будет хорошо.
«Парень будто из железа скован», — думал с завистью Варавва. Но тут же тревожился: «А может, это все обман? Может, он сейчас пшеницу ест?».
Варавва останавливал дыхание, но слышал только стук своего сердца и шепот Сероштана.
«Раз говорит, значит рот пустой», — внезапно догадался Васька, и ему почему-то стало обидно, будто его обманули.
Он вздохнул, спросил сонным голосом:
— Это кто же не спит? Ты, Андрей?
Сероштан, кажется, обрадовался голосу Вараввы и запалил фитилек в керосинке.
Лампу зажигали на самое короткое время, когда все не спали, и теперь Андрей воспользовался этой возможностью, чтобы при свете посидеть с голубями.
Васька подошел к Андрею и хмуро стал смотреть на птиц.
